?

Log in

No account? Create an account
Многабукф к 40-летию известных событий -8 - Склерозник
April 30th, 2008
02:57 pm

[Link]

Previous Entry Share Next Entry
Многабукф к 40-летию известных событий -8
 


Завоевывается средний класс

Вторым условием успешной революции является брожение в рядах средних классов. Они хотят выхода из круга возникших проблем и смотрят на тот или другой из великих общественных классов — на рабочих или на капиталистов. В мае 1968 года во Франции наблюдались сильные волнения среднего класса, но без обычных колебаний: подавляющее большинство людей из средних слоев связывали свою судьбу с успехом рабочего движения. Это были ИТР, служащие, специалисты, средние эшелоны администрации, крестьяне, студенты. С их стороны последовало не пассивное одобрение, но прямое активное участие. Перед ними открывались новые перспективы. Победоносные выступления забастовщиков питали их силой и уверенностью. Аппетит приходит во время еды, как говорил герой Рабле Гаргантюа. Казалось, ничто не остановит этих людей. Вместе они могли изменить мир!

«Мы не согласны!» — возразят коммунисты. Их излюбленный контраргумент в этом вопросе — миллионная демонстрация мелкобуржуазной реакции. Но она прошла 31 мая, а за две недели до этого на призыв реакционной военизированной организации «Оксидан» («Запад») выступить против забастовщиков откликнулись только 200 человек. К концу месяца контрреволюция успела собрать под свои знамена многие отбросы общества из рядов средних классов. В любом случае, анализ коммунистов сильно проигрывает в понимании обстановки и реального баланса сил журналу «Экономист», который сопоставил голлистскую демонстрацию с предшествующей ей накануне вечером рабочей демонстрацией приблизительно того же масштаба, организованной коммунистическими профсоюзами. «По числу избирателей эти две демонстрации имеют почти одинаковый вес, но во время социального переворота перевешивают те, кто в состоянии парализовать экономику».

Очевидность третьего условия революции, т.е. готовности рабочего класса стоять до конца, была вне всяких сомнений. В своих работах о классовой борьбе во Франции Энгельс отмечал, что могучий пролетариат этой страны всегда отличался решимостью бороться до последнего.

Накануне забастовки в профсоюзах состояло чуть более 2,5 млн. рабочих. И все же 10 млн. — две трети французского пролетариата — остановили работу, захватили заводы и окунулись в нескончаемые споры о том, как организовать жизнь в будущем. Их аппетит тоже пришел во время еды. «А что если выгнать боссов?» Одним словом, речь уже шла не только об избавлении от де Голля и его репрессивной государственной машины.

Рабочие убедились в громадных возможностях своей многомиллионной армии: все остановилось, не крутилось ни одно колесико, ни один генератор не мог заработать без их на то воли. Они почувствовали, что никакие преграды не смогут их остановить. Говоря словами популярной среди британских рабочих пословицы, «к чему довольствоваться пирогом, если можно захватить булочную?» Какой смысл прилагать такие усилия и получить несколько экономических реформ, в то время как можно заменить старые порядки общества новыми.

Это стихийное движение забило ключом снизу. Громадная однодневная всеобщая забастовка не оправдала надежд её инициаторов — левых партий и профсоюзных федераций, которые рассчитывали на то, что она сработает как предохранительный клапан. Теперь эти «лидеры» тащились в хвосте движения, все ещё надеясь нащупать тормоза. Эти господа коммунисты, как и всегда, изо всех сил старались соблюсти внешние приличия и выглядеть респектабельно. «Обзервер» указывал на следующий парадокс: «Коммунистические профсоюзы и голлистское правительство, вроде бы состоящие в противоборстве, на деле оказываются по одну сторону баррикад».

Но и никакая другая организация с массовым влиянием не обеспечила твердое и последовательное руководство рабочим движением. Профсоюзная конфедерация ФДКТ была ближе к борьбе рабочих и студентов, но и она ограничилась лишь общими декларациями в поддержку «демократии» и «самоуправления» в промышленности.

ОСП, центристская партия во главе с Мишелем Рокаром (он присоединится к крайне правым в созданной впоследствии новой социалистической партии), на словах выступала по-революционному. Балансируя между реформой и революцией, эта партия наиболее верно отражала инстинктивные чаяния всех бастующих. Она рассуждала о «рабочей власти» и о ситуации, «как никогда ранее благоприятной для установления социализма». Благодаря такому подходу, эта партия быстро завоевала поддержку рабочих и студентов, но и она оказалась не способной звонко ударить в колокола, призвав массы к действиям, необходимым, чтобы двинуть революцию вперед.

В верхах образовался обширный вакуум. Правительство повисло в воздухе. Все его социальные резервы отвернулись от правящего класса. Но трагически отсутствовало четвертое условие, необходимое по Ленину для успешного совершения революции — массовая партия с марксистской программой и смелым дальновидным руководством, способным повести за собой рабочих и готовым стоять до конца. Одним словом, дело было за такой партией, но её как раз и не было!

Независимо от того, как рабочие называли это, каждый из них думал о том, как создать социалистическое общество. Единственные, кто мог бы собрать вместе части мозаики в образе конкретной программы действий — лидеры компартии, — проигнорировали свой долг. А затем, верные своим традициям, они обвинили самих рабочих. Редактор печатного органа коммунистической партии «Юманите» Рене Андриё в своем заявлении газете «Морнинг Стар» 8 июня 1968 года пытался оправдать политику своей партии следующими словами:

«Одного только вовлечения основных сил нации в движение, что сейчас наблюдается, недостаточно. Необходимо также, чтобы люди были проникнуты идеями социалистической революции, а этого нельзя сказать обо всех десяти миллионах бастующих рабочих, а ещё меньше о средних слоях, особенно крестьянах».

Эти слова представляют собой выразительный образец доктринерства и бюрократического презрения коммунистических лидеров по отношению к массам, которые отказываются действовать согласно их предписаниям. Ленин давно высмеял схоластиков, которые представляли революцию в виде двух выстроившихся армий, одна из которых выступает «за революцию», а другая «против революции». В России рабочие и крестьяне хотели хлеба, земли и свободы. Они поняли, что могут этого добиться только путем революции. Более того, собственный опыт и теоретическое выражение Лениным и Троцким их требований привели массы к выводу о том, что только большевики могли обеспечить успешное завершение революции.

Французские рабочие в своем большинстве желали лучших условий труда, значительного повышения заработной платы, ликвидации трущоб, приличного образования для своих детей, выделения достаточных средств на социальные нужды и т.д. И в то же время инстинктивно понимали, что, если они фундаментально не преобразуют общество, любые краткосрочные уступки, выдранные у капиталистов, те не преминут снова отнять, как только изыщут подходящие способы.

Как же все-таки лидеры коммунистической партии определяли «отсутствие» революционного духа у рабочих? В аналогичной ситуации 1936 года Троцкий резко высмеивал коммунистических лидеров в связи с трусостью, проявленной ими перед лицом грандиозных забастовок:

«У ученых докторов Коммунистического Интернационала есть градусник, который они подкладывают под язык старушке Истории, и таким образом безошибочно определяют революционную температуру. Но они никому не показывают этот градусник. Отсюда заключаем: коминтерновский диагноз грешит против истины, и ситуация является самой что ни на есть революционной — такой революционной, какой она только может быть, если учесть нереволюционную политику рабочих партий. Если быть точнее, ситуация является предреволюционной, а чтобы ей должным образом созреть, необходима немедленная и самая энергичная мобилизация масс под лозунгом завоевания власти во имя победы социализма. Это единственный способ превратить предреволюционную ситуацию в революционную». («Куда идет Франция?»)

Эти слова в той или иной степени можно отнести и к коммунистическим лидерам 1968-го. Почему 10 млн. рабочих приняли участие в месячной оккупационной забастовке, во время которой завладели заводами и устранили контроль своих боссов? Почему они не ограничились остановкой работы, демонстрациями и маршами? Для тех, чье зрение не ослаблено реформистским или сталинистским подходом к политике, совершенно очевидно, что французский рабочий класс осознал: только самые крайние меры могут обеспечить удовлетворение его требований.

Задачей истинной революционной партии является выражение этой жажды перемен. Вместо того, чтобы выполнять свою миссию, руководители коммунистической партий действовали как гигантский тормоз движения. Их позиция выглядела ничуть не лучше позиции тех «группок», которые они так любили высмеивать. «Мы знаем, что нужно рабочим, но рабочие не понимают этого» — таков и их подход. Их действия проникнуты закоренелым цинизмом по отношению к единственному классу, способному обеспечить победу социализма.

В том случае, когда рабочие организации возглавляют сталинисты, позицию лидеров тоже во многом определяет страх. Как только движение устремилось бы к социалистической цели, эти заячьи души тут же были бы сметены с пути! Как уже не раз бывало в истории, рабочие оказались в тысячу раз левее своих лидеров и во столько же раз мужественнее. «Смелость, только смелость и ещё раз смелость!» — эти слова были лозунгом Дантона и Великой Французской революции. Именно таким должен бы быть и подход лидеров Новой Французской революции. Но вместо этого, они трусливо съежились и хныкали перед врагом, время от времени прикрикивая на «расшумевшихся» рабочих. 



 

Полиция и войска в нерешительности

Новая «Октябрьская революция», на более высоком уровне — в индустриальной Франции была более, чем реальной возможностью. И все же ей «не суждено» было свершиться. «Невозможно!», «Не может быть и речи!» — кричали неустрашимые коммунисты в те дни и ещё громогласней после всех событий. В оправдание своей позиции они заявляли, что «полиция и армия были слишком сильны».

Какова же была обстановка на самом деле? Передовица в газете «Ивнинг Стэндард» от 23 мая была озаглавлена следующим образом: «Парижская полиция — забастовка?» Представитель полицейских профсоюзов заявил о том, что не исключена возможность отказа полицейских выполнять распоряжения сверху, посылающие на расправу с забастовщиками. Служащие полиции, по его словам, прекрасно понимали мотивы, побуждающие рабочих бастовать и охотно последовали бы их примеру, если бы не закон, запрещающий забастовки полицейских.

В городской и муниципальной полиции насчитывалось 60000 человек, в ЦРС — 14000, а для особых случаев имелась 16-тысячная мобильная жандармерия, контролируемая армией. Уже 13 мая профсоюз, охватывающий 80% служащих полиции, изложил правительству свои претензии. В их числе было недовольство действиями премьер-министра, правительство которого послало полицейские части против студентов, а затем он запоздало признал правоту студентов, и отрекся от действий полиции. «Вовремя надо было устанавливать диалог со студентами!» — заявили полицейские.

Петиция, распространявшаяся среди полицейских, собрала множество подписей. В ней, в частности, говорилось: «Мы больше не желаем выступать в роли шутов!» Отдел полиции, ведущий негласный сбор информации о студенческом движении, намеренно прекратил снабжать правительство сведениями о студенческих лидерах до выполнения своих требований о повышении жалованья. Столь недовольная и деморализованная полиция вряд ли представляла собой надежную опору правительства.

Общее число людей, занятых в полиции и войсках Франции, доходило до 300000. Даже если бы в тот момент их дисциплина и моральный дух были на уровне, они все равно не смогли бы выполнять работу 10-ти млн. рабочих или заставить их работать из-под палки. Более того, армия состояла большей частью из дого из них были родственники, участвовавшие в забастовке, поэтому не так-то просто было заставить солдат стать штрейкбрехерами. Когда корреспондент газеты «Тайме» спросил у одного из солдат, стал бы он стрелять в студентов и рабочих, тот ответил: «Никогда! Может их методы немного грубоваты, но я и сам сын рабочего». Только уже позже, когда движение пошло на убыль, стало возможным навести порядок на предприятиях с помощью вооруженный силы.

Корреспондент газеты «Обзервер» Нил Ащерсон вспоминал в марте 1988 г. замечательные традиции французского призывника:

«Я помню, как в то время, когда колониальный Алжир корчился в предсмертных судорогах, и бесчисленные эскадроны смерти заполняли кровью сточные канавы столицы, родилась «Нелегальная Организация Призывников» — НОП. Молодые люди, доведенные до отчаяния происходящим вокруг, заключили этот тайный сговор во имя победы здравого смысла. «Прекратите эту войну, — говорили они, — и дайте Алжиру независимость, иначе мы повернем наше оружие против всех вас!»

В конце мая 1968 г. авианосец «Клемансо» направлялся к тихоокеанскому ядерному полигону. В пути на судне вспыхнул бунт, авианосцу пришлось вернуться в Тулон. После этого события три семьи получили извещения о том, что их сыновья «пропали в море».

Подробное описание происшедшего было напечатано в газете «Аксьон» («Действие») студенческого профсоюза 14 июня 1968 года. Но власти ликвидировали этот номер. Левая газета «Нувель Обзерватёр» сообщала, что после поступления приказа приготовиться к подавлению забастовки солдаты 5-й армии принялись создавать комитеты, предназначенные возглавить их акции протеста: неподчинение начальству, саботаж движения грузовиков и бронеавтомобилей. Газета «Монд» писала, что «министерство обороны по возможности оттягивало использование войск, чреватое таким нежелательным последствием, как открытая конфронтация с бастующими».

Комитетом 153-го мотопехотного полка, размещенного под Страсбургом, была выпущено листовка. В ней излагались требования равных возможностей для всех в области военного образования, поставленного надлежащим образом воспитания половой культуры у солдат, «диалога и совместного управления» в учебе — в соответствии с теми же принципами, что выдвигались в требованиях студентов и школьников. Слова этого воззвания не могли не вызвать сочувствия у тех, к кому оно было обращено:

«Как и всех призывников, нас держат на казарменном положении. Нас готовят к исполнению карательных операций. Рабочие и молодежь должны знать, что солдат этой части никогда не будет стрелять в рабочих. Мы, комитеты действия, сделаем все возможное, чтобы предотвратить осаду заводов солдатами. Завтра или послезавтра нам будет дан приказ окружить военный завод, который собираются захватить работающие на нем 300 человек. Мы устроим братание. Солдаты части, организовывайте свои комитеты!»

Истинная степень брожения внутри армии может навсегда остаться неизвестной, но одна такая листовка ярко показывает, какую благодатную почву мог бы найти здесь классовый призыв со стороны организаций бастующих. Невозможно переоценить неповторимость сложившейся на данном этапе исторической ситуации: социалистическое преобразование общества могло осуществиться мирным или относительно мирным путем.

«Вовсе не так! — снова сварливо возразил редактор „Юманите“.

Даже если правительство и пришло в негодность, регулярная армия со своими танками и самолетами только и ожидала малейшего предлога, чтобы потопить рабочее движение в крови и установить военную диктатуру»

Любая попытка деголлевского режима использовать регулярные войска — даже те, что были размещены по другую сторону Рейна — имела бы такой же результат, что и поход реакционного генерала Корнилова на Петроград в августе 1917 г. Рабочие воздвигли бы прочную стену сопротивления. Использовать армию на этом этапе, значило бы расшатать её. Революция является чем-то неизмеримо большим, чем простое приключение; на стороне рабочих сосредоточилось гораздо больше сил, чем в противоположном лагере.

В своей работе «Удержат ли большевики государственную власть?», написанной накануне Октябрьской революции, Ленин решительно осуждает поведение некоторых малодушных большевиков:

«Бояться сопротивления капиталистов и в то же время называть себя революционером, желать числиться в социалистах — какой позор!.. Они (капиталисты) повторят корниловский мятеж… Нет, господа, не обманете рабочих. Это не гражданская война будет, а безнадежнейший бунт кучки корниловцев… А вот когда последний чернорабочий, любой безработный, каждая кухарка, всякий разоренный крестьянин увидит — не из газет, а собственными глазами увидит, — что пролетарская власть не раболепствует перед богатством, а помогает бедноте,.. что земля переходит к трудящимся, фабрики и банки под контроль рабочих,.. тогда никакие силы капиталистов и кулаков, никакие силы ворочающего сотнями миллиардов всемирного финансового капитала не победят народной революции, а, напротив, она победит весь мир».

Как могли бы эти малодушные сталинистские лидеры найти более благоприятную ситуацию, если, конечно, исключить вариант наличия предварительных гарантий безболезненной победы? Перевес сил был всецело на стороне рабочего класса. В разгаре событий, когда рабочие вовсю развертывали наступление, правящий класс оказался парализованным. Государственная машина хотя и не была разрушена, но буквально повисла в воздухе. В самый критический период рычаги власти бездействовали.

Безусловно, нельзя исключить, что капиталистические лидеры не удержались бы от кровавых репрессий против рабочего класса. История знает немало примеров свирепой жестокости французской буржуазии, проявленной ею в ситуациях, когда под угрозой оказывались её богатство, власть и престиж. Но относительно мирная трансформация общества вполне возможна при благоприятной обстановке. В этом случае многое зависит от руководства рабочего класса.

Лидеры компартии плакались об опасности военной реакции. Но полумеры, колебания и бездействие как раз-таки и являются своего рода приглашением для капиталистов развернуть кровавую реакцию. Смелое руководство рабочего класса, стоящее на истинно марксистской платформе и хорошо сознающее свои исторические задачи, не скорчилось бы от страха в преддверии борьбы, а, наоборот, приняло бы самые решительные меры с целью предвосхитить действия реакции. Такие лидеры приняли бы стратегию и тактику, необходимые для обезвреживания государственных «отрядов вооруженных людей», мобилизуя подавляющие силы пролетариата на пресечение любых поползновений контрреволюции.

За две недели лидеры массовых организаций упустили инициативу из рук рабочего класса, и эта историческая возможность была потеряна. Паралич, сковавший де Голля в первые три недели кризиса, подтверждает, как близки были рабочие к социалистическому преобразованию общества. 

Tags:

(Leave a comment)

My Website Powered by LiveJournal.com