Я

Сабайя

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------




Если в Заатари, самом крупном лагере сирийских беженцев, содержится сегодня 80 тысяч человек, то в лагере Аль-Холь на сирийско-иракской границе   -  немногим меньше, около 73 тысяч, но недаром именно Аль-Холь снискал славу одного из самых опасных мест на Земле.  Фильм  шведского режиссёра курдского происхождения Хогира Хирори «Сабайя», настоящий документальный триллер, с первых кадров не оставил сомнений    -  вот он, фильм-победитель.

В первых кадрах   -   усатый мужчина под бравурный аккомпанемент новостей из радиоприёмника о «полной победе Сирийских Демократических Сил над ИГИЛ  (террористическая организация, запрещенная в РФ  -  Д.М.)
»  вынимает из шкафа пистолет и кладёт его в задний карман, собираясь в пусть не очень дальний, но крайне опасный путь. Мужчину зовут Махмуд,  он волонтёр так называемого Yazidi Home Center (Дом езидов), а его спутник Шейх Зияд    -  глава Дома, попутно выполняющий функции водителя в их полных приключений и опасностей экспедициях.  Их путь через сирийско-иракскую границу лежит в лагерь Аль-Холь, контролируемый формально курдами из Сирийских Демократических Сил, а реально   -  Соединёнными Штатами.  Лагерь наводнён пленными ИГИЛовцами,  растворившимися среди обычных сирийцев и залегшими на дно, которые до сих пор удерживают своих пленных, среди которых особое место занимают женщины-езидки, захваченные джихадистами шесть лет назад при атаке на северную иракскую провинцию Синджар.  Именно этих невольниц и едут вызволять активисты Дома езидов   -  каждый раз рискуя жизнью, каждый раз не зная, успехом или гибелью окончится их дерзкий налёт на лагерные палатки, в которых прячут девушек-езидок.  Режиссёр Хирори и его оператор сопровождают своих героев в нескольких поездках в Аль-Хол, а фактически   -  соучастниками  рискованных  спецопераций.  Получился фильм в жанре синхронного репортажа, съемки которого сопряжены с прямой опасностью для жизни.

«Сабайя»   -   термин, которым джихадисты называют своих секс-рабынь, это единственная участь, уготованная езидке в том случае, если её не убьют.  Джихадисты  считают езидов не мусульманами, а вероотступниками, а положение кафира   -  хуже собаки. Езидка не может стать полноправной женой в гареме наравне с другими, а рассматривается лишь как резервуар для спермы и объект для издевательств, даже если рожает от своего мучителя ребёнка.  Каждой спецоперации по спасению такой женщины предшествует длительная подготовка:  сбор информации, проверка её достоверности  (у женщин изменены имена, а лица закрыты), рекогносцировка, вербовка помощников и информаторов на территории лагеря, тщательное изучение всех возможных рисков. Лагерь охраняется только по периметру, внутри него никакого обеспечения безопасности нет.  Любой срыв, любой форс-мажор чреват гибелью и самой женщины, и её спасителей.

От кадров, снятых в таких экстраординарных условиях и обстоятельствах, глупо ожидать отменного качества   -  когда речь идет о жизни и смерти, как-то не до угла наклона камеры и не до регулирования резкости.  Тем не менее, съёмочная группа Хирори демонстрирует нам несколько примеров спасения человека, причем  в нескольких случаях внезапность налёта не помогает   -  «похитители»  вынуждены уходить от погони, а снимающий их оператор   -   уклоняться от пуль, а потом до конца жизни праздновать свой второй день рождения.  Для съёмочной группы этот опыт   -  не какое-то лихое стрингерство, а участие в благородной гуманитарной миссии спасателей.

Отдельный сюжет   -  судьба спасённых после чудесного спасения, и тут зритель узнаёт, что «некоммерческая организация помощи езидам на севере Сирии «Дом езидов»   -  это гостеприимные дома Махмуда, Зияда и их коллег: «спасатели» привозят женщин в свои семьи, и начинается мучительный процесс адаптации и психологической реабилитации, без всяких специалистов:  психологами-терапевтами становятся жёны и дети волонтёров, но эффект налицо   -  прийти в себя в приветливом многолюдном доме, в тепле и заботе куда проще, чем в специализированных реабилитационных центрах. Символическая сцена   -  сжигание чёрных никабов как последних нитей, связывающих со страшным прошлым.  Историй, рассказываемых спасенными женщинами, так много, что каждая по отдельности уже перестаёт впечатлять, восприятие притупляется. Отдельная тема   -  женщины, перепроданные и увезённые европейцами, зубы, выбитые новым хозяином-шведом, побои, нанесённые господином из Германии   -  для того, чтобы быть людоедом, совершенно не обязательно вступать в организации с запрещёнными аббревиатурами…  Стены Дома езидов обклеены листами белого ватмана, на которых сотни, тысячи фотографий.  И всё-таки на душераздирающих кадрах с 7-милетней секс-рабыней надламывается психика даже у самого стойкого зрителя.

Кто-то упрекает съемочную группу в ангажированности   -  показана лишь одна сторона правды, за кадром остаются многие неудобные для этой стороны моменты   -  симметричное применение силы курдами по отношению к пленным джихадистам, отсутствие нормального судебного процесса над ними и замена внесудебными расправами и ещё много того, что в фильме не показано.  Но в любом конфликте художник вправе выбрать сторону, и он её не только выбрал, но и готов активно отстаивать.

В нашем мире Добро может существовать только противодействии со Злом: отпущенные по амнистии из тюрьмы города Хасаке ИГИЛовцы мстят езидским «спасателям»:  кадры горящей курдской деревни, пылающего поля и объятого огнём Дома езидов показывают, что это противостояние ещё очень далеко от завершения. Волонтёрами спасено сегодня 206 езидок, а числятся без вести пропавшими ещё 2000.

Фильм Хогира Хирори  -  мощнейшее гражданское высказывание.  И режиссер, и его герои, и вся съемочная группа достойны не художественных премий, а высших государственных наград за гражданское мужество, за миротворчество.
Я

Капитаны Заатари

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------




Один из самых впечатляющих сюрпризов докконкурса ММКФ   -  полнометражный дебют египетского военного корреспондента Али аль Араби «Капитаны Заатари», поучаствовавший  в начале 2021 г. в фестивале Сандэнс.  Удивительное, знаковое совпадение:  в этом году участниками Сандэнса стали целых две картины, художественная и документальная, посвященные жителям Заатари, самого крупного лагеря для сирийских беженцев на севере Иордании.  Такое повышенное внимание к этой гуманитарной проблеме объяснимо   -   в лагере сегодня живёт почти 80 тысяч человек, он уже разросся до целого города, и для значительной части его обитателей лагерь   -  это единственное, что они видели в жизни.

Али аль Араби приехал в лагерь по журналистской командировке  восемь лет назад и был настолько впечатлён увиденным, что сразу нашёл героев для своего фильма, который он в итоге и снимал  шесть лет подряд  -  с чувством, с толком, с расстановкой.  С Махмудом и Фаузи режиссёр познакомился, когда они были ещё мальчуганами, а сейчас это уже  юноши   -   можно сказать, что Али аль Араби проживает с ними жизнь, для них это не залётный гость с камерой, а друг, такой же обитатель Заатари, как и они.  Полное, безграничное доверие героев к режиссёру    -  залог успеха картины и заодно причина того, что кино выглядит абсолютно художественным, несмотря на то, что снято оно не по законам игрового кино, а классическим методом «включенного наблюдения»   -  герои никогда не знали, включена камера или нет, и вели себя совершенно естественно .  С полным основанием фильм можно было бы включить в одну из художественных программ.  Никаких интервью с «говорящими головами»,  никаких флэшбеков  -  всё в реальном времени, никаких  хроникальных или информационных вставок, никакой душераздирающей статистики и фактуры   -  а ведь соблазн включить её в ткань фильма, чтобы давить на жалость зрителя и выбивать из него слезу ой как силён, особенно если речь идёт о крупнейшей гуманитарной катастрофе.  Казалось бы, любой лагерь беженцев   -  вместилище страданий и слёз, филиал Ада на Земле, только бери и снимай.  Но Али аль Араби не ищет дешёвой славы, он действительно сроднился с двумя пацанами из Заатари, у которых, невзирая ни на какие невзгоды, есть мечта.  С самого раннего детства Махмуд и Фаузи играли в футбол   -  точнее, гоняли мяч во дворе, но когда ты всерьёз увлечён чем-то, то количество переходит в качество, и в один прекрасный день ты уже не пинаешь мяч на пустыре, а действительно играешь в футбол.

История двух пацанов из лагеря беженцев, которые вытягивают счастливый билет в мир большого спорта  -  становятся профессиональными футболистами  и едут на международные соревнования,   казалась бы абсолютно «голливудской», выдуманной и неправдоподобной, если бы не была чистой правдой.  В Заатари приезжают люди из катарской спортивной академии   -  искать молодые футбольные таланты, и находят их. Поездка на соревнования в Доху с её стадионами, пятизвездочными отелями, аншлагами на пресс-конференциях для мальчишек из Заатари  как полёт в космос для любого их сверстника.  Но отнюдь не мишура общества всеобщего просперити, отнюдь не атрибуты красивой жизни интересуют режиссёра Али аль Араби.

Режиссёру интересно наблюдать не только за профессиональным ростом двух юных футболистов, но и за эволюцией их ценностей:  в начале съёмок это мечта играть за Реал Мадрид, в финале фильма   -  «Мечтаю вернуться в Сирию и играть за сирийскую сборную».  И это не просто признание того, что шесть лет назад было непонятно, останется ли что от той самой Сирии, а сегодня страна выстояла.  Это именно подлинный, выстраданный патриотизм, без фанфар и лицемерия.  Приносить пользу своей стране   -  как выясняется, это мечта пока что гораздо более недостижимая, чем победа на международном чемпионате.  Ведь даже с дипломом о высшем образовании и кубками за спортивные достижения ты всего лишь беженец.  Будь ты хоть чемпионом мира, но на ходатайство о восстановлении семьи тебе приходит очередной отказ, а твоего отца не отпускают из штрафного лагеря аль-Азрак.  И название команды, капитаном которой становится Фаузи  -  «Сирийская мечта»  - более чем символично… Подается вся эта правда жизни неназойливо, без всхлипов и аффектации.

Не меньше, чем сама рассказанная история, поражает качество съёмок. Пусть никого не смущает то, что Али аль Араби  -  дебютант в кино.  Он   -    опытнейший военкор, суперпрофи, и его работа с камерой выше всяких похвал.  Крупные планы героев, захватывающие сцены футбольной игры благодаря умелому использованию рапида, подчёркивающего красоту движения мяча, яркий, контрастный цвет   -  сочетание терракотового и небесной лазури, съемка  на широкую и длиннофокусную оптику, оптимальный темпоритм монтажа   -  всё это создает ощущение большого художественного кино, сказки наяву.
Я

140 км к западу от рая

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------




В этом году документальный конкурс ММКФ практически целиком сформирован из остроактуальной публицистики   -   хлёсткой, расследовательской, разоблачающей.  Бельгийская радиожурналистка Селин Рузе принадлежит к тому самому уважаемому и достойному типу одержимых справедливостью, который так необходим нашему погрязшему в цинизме обществу.  «140 км к западу от рая» -  её второй фильм о Папуа – Новой Гвинее, на достигнутом она не останавливаться не собирается и, очевидно, будет раскапывать зацепившую её тему дальше. Её закадровый голос не оставляет сомнений  -  чёткая антиколониальная позиция и марксистское понимание реальности  помогают расставить все точки над «и», отличить добро ото зла и подняться на высший уровень обобщения   -  империализм разнообразен и многолик, но в своей людоедской сути везде одинаков, трагедия папуасов лишь частное проявление глобальной проблемы.

Потрясающие по этнографической яркости и размашистости кадры ритуальных танцев раскрашенных папуасов в бусах и перьях, на потеху белых туристов со смартфонами и планшетами    -   точно такие же сцены можно было наблюдать и сто, и двести лет назад, только разве что не было гаджетов, а плясали аборигены для большого белого господина за колючей проволокой. Кажется, что единственный, кому невесело   -  маленький мальчик, на вымазанном белой глиной лице   -  огромные бездонные глаза, в которых вся скорбь папуасского народа. По признанию одного из туристов из Австралии, ехал он сюда за впечатлениями:   «В Австралии мало счастливых людей.  Может, французам повезло больше?»  В общем, хорошо всегда там, где нас нет, да только  едут на остров белые господа отнюдь не только за песнями-плясками:  повышенный интерес к папуасским землям появился сразу после того, как на острове были открыты газовые месторождения.

Селин Рузе показывает отрывки интервью с аборигенами  -  у них рваная одежда и  образная, метафоричная речь, но все так или иначе свидетельствуют об одном:  компания Exxon Mobil сгоняет местное население с земель, обманом скупая их за бесценок или отнимая силой. 112 миллионов долларов должна компания землевладельцам только по акциям, 40% было обещано отдать наличными, до сих пор не выплачено ни доллара.  Все обстоятельства складываются против папуасов и в пользу колонизаторов   -   на стороне капиталистов деньги и сила, они умело разжигают межклановую борьбу среди населения, подкупают губернаторов, старейшин, вождей. Глядя на чернокожего губернатора в американской ковбойской шляпе, уговаривающего толпу протестующих соплеменников «Чур, больше никаких поджогов, никаких погромов, прекращайте сопротивление, отдайте свои земли правительству бесплатно. Exxon Mobil достроил газовый завод, он построит нам инфраструктуру, мы сможем развиваться!», можно вспоминать классические романы о временах колониализма, но всё происходит здесь и сейчас. А можно, как Селин Рузе, вспомнить бессмертное «Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов».  Вряд ли жители деревни Хайдс-4, отгороженной колючей проволокой от газового завода, читали эти строки, но сегодня они кричат:  «У нас, дикарей, только один вопрос  -  когда же вы, подонки, отсюда уберётесь?»

Через весь фильм рефреном проходит один и тот же план: толпа папуасов из народа хули, представляющих разные кланы, ждёт выплат причитающихся им роялти у железного забора.  Компания обещала выплачивать покланово  (то есть, деньги выделяют главе клана, а он сам решает, кому давать, а кому нет).  Люди не согласны, требуют открыть персональные счета, выплачивать по количеству едоков.  А ещё им было обещано электричество, дороги, газификация  (люди, живущие на газовых месторождениях, не имеют доступа к газу, освещая дома лучиной).  «Обещали «города, как в Дубае», а построили только забор и продали газ»,  -  с горечью говорят собеседники режиссёра. В последнее время вооружённая охрана компании начала стрелять по людям из винтовок.

Селин Рузе зрит в корень   -  никакая успешная борьба невозможна, пока нет единства среди населения: вооружённые столкновения между папуасскими кланами  как были правдой жизни, так и остаются поныне. Только во время съёмок картины были убиты 32 человека.  Свой первый фильм об этих местах Рузе снимала 10 лет назад, тогда межклановых убийств не было, а были только драки до первой крови. Но времена меняются, жизнь становится более жестокой. «Белые считают, что мы их убьём и съедим  -  они прилетают на вертолетах и не выходят наружу»,  -  горько подсмеиваются аборигены.  Как бы в подтверждение того, что нравы на острове не карамельные, Рузе включает жуткую сцену забивания свиньи по голове битой  -  сцену, которую в любой европейской стране отцензурировали бы, ведь в системе ценностей большого белого господина убивать можно только человека.

Важный для понимания всей истории эпизод  -  празднование 44-летия независимости страны, проходящее под флагами и баннерами Exxon Mobil   -  чтобы не забывали, благодаря кому эта самая «независимость».  Топ-менеджеры компании, съезжающиеся на банкет на машинах с бронированными стёклами  -  самая выразительная иллюстрация царящей в Хайдс-4 атмосферы.  К слову, само название «Хайдс»   -  от первого белого исследователя, пришедшего на землю хули в 1935 году Джека Хайдса   -  присвоено деревне с подачи Exxon Mobil, заменившей изначальный топоним Гигирия на что-то более привычное уху колонизатора.

Режиссёру Селин Рузе, конечно, хотелось бы изобразить сопротивление  населения новым колонизаторам, но она не снимает блокбастеры, будучи правдивым, добросовестным документалистом   -  то, что попадает в кадр, никак не возможно принять за героическую борьбу, силы слишком неравны, да и единого субъекта сопротивления, с горечью отмечает Рузе, пока не существует.  Олицетворением обманутого народа хули может служить усталая, рано постаревшая женщина  -  вдова главы одного из кланов, который улетел в Порт-Морсби требовать компенсаций в головном офисе, а вернулся в гробу.  Заразился ВИЧ от тамошних проституток и умер   -  не выдержал столкновения с другой цивилизацией.  Как со всем этим быть, Рузе не знает, но огромная благодарность ей за то, что она ставит глобальные вопросы.     
Я

"Блюз для Тегерана"

-




Испанский журналист и кинокритик Хавьер Толентино свой первый полнометражный докфильм  «Блюз для Тегерана» снимал по схожей  (c Сергеем Кресо  https://kolobok1973.livejournal.com/5524559.html?view=comments#comments) рецептуре:  немножко от фильма-концерта, немножко от роуд-муви, плюс всё разбавить социальной тематикой.  В результате фильм похож на лоскутное одеяло из плохо сшитых и не очень сочетающихся друг с другом кусков.  Толентино в первый раз попал в Иран, влюбился в иранский народ и иранскую культуру и с восторгом неофита запихивает в полуторачасовой хронометраж всё, что попадается под руку и на что ложится глаз.  А поскольку режиссёр не просто неофит, но и дебютант, то получается не вполне гладко.

Первые кадры   -   открыточные виды гилянской деревеньки с лепящимися по горе домишками, патриархальный сельский быт, застывшее время   -  сменяются длинным десятиминутным проездом по шумным, пыльным, суетливым тегеранским проспектам, камера закреплена в салоне видавшего виды «Пежо», в кадре   -  молодой бородатый  парень, в полный голос горланящий в унисон задорной персидской поп-песенке.  Референс к «Такси» Джафара Панахи слишком очевиден, чтобы быть непрочитанным   -   только там в салоне машины несвободный художник, а здесь  -  полностью свободный и упивающийся этой свободой.  В отличие от унылого боснийца из фильма Сергея Кресо,  витальный курд Эрфан Шафеи  не ищет заработка и гешефта.  Он не предприниматель, он   -  просветитель, знакомящий съемочную группу и через неё весь мир с культурой и повседневностью собственной страны, с Ираном и иранцами, а заодно и с самим собой.

Главный  герой приводит зрителя в один из тегеранских университетов, где молодые музыканты, рассевшись кружком в аудитории  (ни дать ни взять занятия групповой психотерапией),  презентуют своё искусство.  Каждая такая самопрезентация сопровождается кратким рассказом о себе    -  камера оператора даёт крупные планы лиц и традиционных иранских инструментов  -   уд, сантур, тар, кеманча…  Молодёжная группа «Гяс» из Решта  исполняет такие знакомые нам авазы и таснифы Ахмада Ашурпура, Мухаммеда Зараббиана, а вот знаменитая «Прекрасная весна» Рухоллы Халеки, а вот причудливый микс из иранской народной песни и тирольского вальса   -  конец жизни Халеки провёл в Австрии…  Идиллическое музицирование слегка нарушает девушка, взахлёб вываливающая своё возмущение до сих пор не отменённым со времен Исламской революции запретом на женское публичное сольное пение,   -  и тут же, как бы опровергая саму себя, исполняет соло какой-то тасниф, и в этой коллизии, как в капле воды, весь современный Иран, где развитие исламского права не поспевает за быстротекущей жизнью, а любое «нельзя» легко превращается в «если очень хочется, то можно».

Стремление режиссёра Толентино уместить в киноленту всё, что он увидел и узнал об Иране, сколь наивно, столь же и похвально   -   оно позволяет зрителю помимо созерцания пасторальных картинок и прослушивания  хрестоматийных мелодий (это примерно как если бы иностранец, снимающий фильм о современной России, сопроводил его саундтреком из «Катюши» и «Во поле берёзка стояла»), узнать массу познавательных деталей.   Роль главного резонёра и правдоруба режиссёр отводит оборванному гилянскому рыбаку, потёртому и, видимо, с утра наклюкавшемуся деду, который прожил жизнь и режет правду-матку безо всяких опасений и задней мысли.  «Почему после смерти родителей девочка получает одну часть наследства, а мальчик две, хотя надо бы поровну?  -   я вот взял и прописал в завещании поровну, и пусть только попробуют…  Почему у меня пенсия 1 миллион риалов, а стиральный порошок взял и подорожал в десять раз, с 50 до 500?  Почему я в один день зарабатываю 40 тысяч риалов, а в другой  -  100?  Почему сбежал шах?  Ему не стыдно?»  Неожиданно в мозгу у деда переключается тумблер,  выключается обличитель  («Если ты родился в Азии, то это называется «проклятие географии»)  и врубается патриот:  «Пусть только сунутся сюда американцы.  Потонут в Персидском Заливе!»

Выдав широкими мазками немного народной культуры и немного социальной проблематики, Толентино  в такой же импрессионистской манере уделяет внимание иранскому национальному характеру и иранскому быту.  Вот главный герой Эрфан дома с родителями  (мать на экране без хиджаба    -   маркер семьи «продвинутой» и нонконформистской), обычный для великовозрастного инфантила диалог («Не вмешивайтесь в мою жизнь!»), обычные страдания молодого художника («Хочу снять фильм, а денег нет, есть люди, готовые деньги дать, но иранское законодательство запрещает иностранное финансирование»).  Вот нам показывают ритуал ухаживания  (точнее, то, что под этим подразумевает режиссёр Толентино):  Эрфан девушке о Данте и Беатриче, о Ромео и Джульетте, а она ему о Хосрове и Ширин, о Лейли и Меджнуне    -  это, по  мнению режиссёра, и есть несовпадение культурных кодов.  Представить, что современная пара на свидании в качестве лекарства от душевных ран рекомендует друг другу читать Хайяма или Фирдоуси трудно    -  сцена явно грешит постановочностью.  Собственно, как и весь фильм, безуспешно претендующий на то, чтобы стать путеводителем по Ирану и иранскому культурному коду   -  усреднённый взгляд усреднённого европейца на усреднённого иранца;  в качестве дебюта пойдёт, но с обязательным дисклеймером «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись». 
Я

Помним Одессу

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Сегодняшняя акция  в Александровском саду  "Помним Одессу".  К собравшимся обращается секретарь ЦК ОКП Денис Зоммер




Я

У трёхглавого дракона вырастет четвёртая голова?....

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Первомайские маёвки проводят у нас не только коммунисты, но и социалисты всех мастей   -  для них это тоже не только «праздник весны».  Самое примечательное событие вчерашней маёвки мироновских СР-ов    -   знаковая оговорка их лидера на митинге, когда Сергей Миронов, ставший с недавних пор основной головой трёхглавого партийного дракона, неожиданно присоединил к этому самому дракону четвёртую голову   -  к вящему удивлению собравшихся,  артикулировал название собственной партии как «Справедливая Россия  -  Родина -  Патриоты России  -  За правду».

Стоит ли эту оговорочку по Фрейду считать анонсом?:)…  Оговорился или таки проговорился?

Если оговорочка означает давно назревшее и витающее в воздухе поглощение невнятной партии «Родина»   -  что это за партия такая, не знает никто, включая, наверно, самого Рогозина, лично мне, например, известен ровно 1  (прописью: один) член «Родины».  А, нет, стойте   -  на прошлых выборах в Тамбове эта Родина аж целый парламент завоевала, но там просто тамбовская магнитная аномалия   -  популярному бывшему мэру нужна была какая-то субъектность, чтобы отстроиться от ЕдРа, вот Родина и сгодилась, больше-то она вообще никому не нужна.

И если Миронов вчера просто озвучил очередной план, витающий в головах кремлёвских кукловодов, то трудно не признать, что это их первая удачная идея за последние годы бесплодного и натужного партстроительства.  Поглощение, по сути означающее ликвидацию.  Фейковая Родина, являя собой Абсолютное Ничто, строчку в бюллетене всё-таки занимала, внимание отвлекала.  Так что не исключено, что устами Миронова вчера глаголил коллективный кремлёвский Разум.


Я

«Здесь мы балдеем, здесь мы кайфуем»

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------



Для тех кинематографистов, которые, невзирая на все препоны, добрались до Москвы, чтобы представить свои фильмы на Московском Международном Кинофестивале лично, московские кинопоказы стали первым за долгий год походом в кино и шансом впервые увидеть свою собственную работу не на мониторе ноутбука, а на большом экране,  -   в большинстве стран действуют карантинные ограничения куда более жёсткие, чем в России.

Одним из тех, кто трогательно благодарил команду ММКФ за возможность посмотреть собственный фильм в кинозале, был Сергей Кресо    -   босниец, эмигрировавший во время распада Югославии в Нидерланды, но не утративший югославской идентичности. Название его картины «Здесь мы балдеем, здесь мы кайфуем» настраивает на развесёлый карнавал, сумасшедший драйв, так хорошо знакомый нам, знатокам и любителям балканского кино.  Однако бравурное название оказывается обманкой   -  «для веселия планета наша мало оборудована», а для мигрантов, беженцев, обездоленных и неприкаянных, пытающихся найти себя в чужом социуме,   -  тем паче.

Как и сам режиссёр, главный герой его картины Роберт Соко, усталый небритый мужчина средних лет за рулём машины,  катящейся по ночной улице, сбежал от войны из Югославии в Берлин    -  казалось бы, самый дружелюбный город для ищущих убежища, главный европейский «плавильный котёл», да и сам Соко   -  опять же, казалось бы, вполне нашёл себя, поймав волну моды на балканскую музыку девяностых – нулевых,  став одним из самых популярных диджеев и продюсеров, раскрутивших дискотеки Balkan Beats и познакомивших Западную Европу с культурой Европы восточной.   Однако и сам герой в кадре не выглядит счастливым, и даже зажигательные балканские ритмы из динамика его авто почему-то не зажигают.  Соко говорит на английском, легко переходя на немецкий, при этом изобильно матерится на сербском   -  типичный европеец периода кризиса глобализации.

Режиссер Кресо чередует монологи главного героя с кадрами кинофильмов из золотой сокровищницы югославского кино, послуживших проводниками в мир балканской культуры:  отрывок из культового «Андеграунда», прославившего Кустурицу и Бреговича,  иллюстрирует горделивое заявление Соко  -  мы, мол, противопоставили «Месечину» панк-року и двадцать лет гастролировали по Европе.  Однако, любая мода преходяща, а вкусы у публики изменчивы   -  балканское сумасшествие уступило место другим модным трендам, и выживать стало намного труднее. Модное поветрие не приносит прежнего дохода,  -  откровенно признается Соко, вынужденный крутить баранку в поисках талантливых музыкантов, представителей других культур и стилей.

«Здесь мы балдеем, здесь мы кайфуем»   -  своеобразный жанровый микс:  тут тебе одновременно и роуд-муви, и фильм-концерт, и социальное кино на злободневную тему.  «Езжай туда, не знаю куда» главного героя сопровождается богатым саундтреком из этнопоп-аранжировок и иллюстрируется не только классикой балканского кино, но и актуальной кинохроникой европейской миграционной войны:  душераздирающие кадры людского месива   -  силовое вытеснение хорватской полицией боснийских беженцев обратно в Боснию   -   напоминают фантасмагорические антиутопии о конце Света.  Точно так же, как и 30 лет назад, когда европейские улицы были наводнены бегущими от югославской войны, сегодня людская масса хаотически перемещается в поисках лучшей доли   -   унылые вереницы обездоленных сирийцев, ливийцев, нигерийцев,  марокканцев растягиваются вдоль автотрасс, составляя жутковатый фон для автомобильных скитаний главного героя. У каждого  своё роуд-муви, кто на колёсах, а кто и пешком.

Особое место в фильме занимают диалоги Соко с музыкантами, которых он встречает и открывает для массового европейского слушателя, каждая личная история   -  отголоски большой мировой трагедии.  Фердоуз Асси, талантливый самородок-пуштун из афганского Герата,  выдающий в камеру блестящий битбокс, рэп и хип-хоп одновременно, скитается по боснийскому Унско-Санскому кантону,  где земля утыкана табличками «Осторожно, мины!»   -  наследие недавней войны.  «Как будто и не уезжал из Афганистана»,  -  грустно замечает Фердоуз, которого Соко уговаривает прорываться в Германию и попытать там счастья. Систа из марсельской группы  Watcha Clan, по паспорту француженка, на самом деле дочь ашкеназской еврейки и алжирского бербера, поёт и арабские мелодии, и клезмер, и балканский бит. Боснийский рэпер Мирза, гречанка Аймилия Варанаки, палестинец Рафи Газеми, турецкий рэпер Султан Тунч,  Абдалла из сирийского Алеппо   -  всех их рано или поздно судьба сводит с Робертом Соко,  предлагающим сотрудничество в совместном выживании. В кадре   -  берлинский уличный концерт под огромным граффити «Fuck Imperialism!»  Главная звезда в этом полиэтничном, полиязыковом винегрете   -   знаменитый д-р Нелле Карайлич, прославленный солист Бреговича и Кустурицы,  давно уже отплывший в одиночное плавание.

«Здесь мы балдеем, здесь мы кайфуем», безусловно, заставит вспомнить  шедевры музыкального документального  кино   - например, «По ту сторону Босфора» Фатиха Акина, упоительное путешествие по музыкальной сцене современного Стамбула, или «Страсть» Джона Туртурро, - феерически яркое, красочное объяснение в любви неаполитанской музыкальной культуре.  Вроде бы, и там, и там великолепная музыка, вавилонское смешение культур, многообразие и синтез.  Однако, принципиально разный социальный месседж делает эти фильмы непохожими друг на друга.  Если Туртурро и Акин откровенно влюблены в своих героев, воспевают города, каждый из которых   -  Мекка для любого творческого человека,  безраздельно увлечены переплетением стилей, образов и звуков, то для героя Сергея Кресо этническая музыка   -  скорее способ выжить, остаться на плаву, заработать на жизнь.  Этнографическая экзотика в данном случае  -    не сокровенная самоценность, формирующая личность и навсегда остающаяся с тобой, а скорее проездной билет в лучшую жизнь, нечто, поддающееся и подлежащее монетизации.  Выйдет из моды музыка   -  рэперы пойдут мыть машины, а перкуссионисты  -  подавать кофе в берлинском ресторане.  Утилитарный, потребительский подход к собственной культуре не позволяет в полной мере проникнуться симпатией к героям, каждый из которых променял свою Родину на более безопасное место   -  сириец Абдалла, уезжая из Алеппо, бросил больного раком отца, а сам Роберт Соко лихорадочно ищет тот музыкальный стиль и тех исполнителей, которые будут лучше продаваться.  Такой подход неизбежно накладывает отпечаток даже на музыкальную продукцию Balkan Beats, служащую саундтреком к фильму    -   композиции «причёсаны», адаптированы под массового зрителя, лишены обычного для балканского этнопопа своеобразия.  На фоне этой погони за коммерческим успехом глотком свежего воздуха выглядят вкраплённые в ткань фильма фрагменты югославской киноклассики  -  того же «Андеграунда» или «Ко то тамо пева?» Слободана Шияна, образцы  самобытной, а не сделанной на продажу культуры, подлинной, а не вымученной, творческой свободы. 
Я

Эстонский полицейский десант

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------




Провели сегодня маёвку на Октябрьской площади, помитинговали  (на митинге, как и в добрые старые времена, выступали посланцы ОКП, Коммунистов России и РКРП-РотФронта   -   прям день примирения и согласия получился для московских незюгановских коммунистов), возложили цветы к Владимиру Ильичу нашему Ленину, помахали флагами, покричали кричалки, попели песенки. Всё это время за происходящим лениво, щурясь от майского солнышка, наблюдал полицейский наряд, выдерживавший почтительную дистанцию.  По лицам правоохранителей было заметно, что единственное, что их в данный момент волновало   -  как бы побыстрей вернуться к накрытым дома праздничным столам. А вообще проводить маёвку под самыми окнами МВД   -   в этом есть какой-то особый сумасшедший драйв, доступный только нам.

Народ помаевал и через какое-то время разошёлся, площадь опустела   -   остался только Колобок, беседующий с вице-президентом Всемирной Федерации Демократической Молодежи от Ближнего Востока, представителем Демократического Союза Молодежи Ливана Аднаном аль-Мокдадом и ливанскими товарищами.  Стоим, обсуждаем дела Федерации.

Вдруг подходит какой-то полицейский шиш, судя по погонам   -  начальник.  И ко мне такой:
-  Скажите, а вот эта акция, которая сейчас здесь проходила, она согласована была?

Многоопытный Колобок знает:  во всех непонятных ситуациях включай дурака.

-  Понятия не имею, а что?
-  Да вот сдается мне, что у вас на неё разрешения не было.
-  Ну вообще-то всю часовую акцию нас тут пасли ваши коллеги.  Поскольку никаких претензий у них не возникло, значит, всё нормально должно быть.
-  А я вот не видел ваше согласование!
-  Прикиньте, какое приятное совпадение, я тоже.  Да и почему, собственно, я должна была его видеть?  Вот были здесь ответственные,  а вас не было.  Вы бы ещё вечером пришли. Вы, наверно, какой-то эстонский полицейский, а не российский?....

Покряхтел и отошёл.